Версия для печати

Ленинградский протоиерей Н. Кончина и погребение Святейшего Патриарха Тихона. 1925.

«Вере, и надежде, и любви, и кротости, и чистоте, и в священническом достоинстве благочестно пожил ecu, приснопамятне...».

Тропарь последования погребения священников, глас 2.

Весть о кончине Святейшего Патриарха Тихона была получена в Ленинграде в среду 26 марта — 8 апреля 1925 года. Господу угодно было подвергнуть Русскую Церковь новому испытанию. Известия подтвердились. Сомнения быть не могло. Душа невольно рвалась туда, в Москву, где на отдаленной окраине города, в древнем монастыре, почивает во гробе великий Начальник Церкви, Святейший Патриарх Московский и всея России.

Господь судил и пишущему эти строки, с благословения православных епископов Ленинграда, побывать в Москве в наступившие исторические дни, поклониться праху почившего Первосвятителя и облобызать неподвижно лежащую руку страдальца за веру православную, Церковь Российскую.

Дальнейшие строки — есть только выписки из дневника о впечатлениях этой поездки на погребение Святейшего, которыми я хотел бы поделиться со своими духовными детьми. Позднее к этому были присоединены рассказы и других побывавших в Москве лиц, которым и приношу здесь мою искреннюю благодарность, прежде всего Его Преосвященству, Преосвященному Владыке Венедикту (Плотникову), его благожелательному вниманию и сердечному участию, от которого я получил сведения о последних минутах жизни и блаженной кончине Святейшего Патриарха и более подробное и полное воспроизведение речей, сказанных при его гробе.

Город  Москва. Суббота, 29 марта (11 апреля) 1925 г.

Уже на вокзале чувствовалось, что в Москве творится что-то необычайное. Извозчики наперерыв предлагают довезти к Донскому. Народ массами стремится к трамваю, особенно осаждают №11 «Б» и другие, идущие по направлению к Калужской площади и к Донскому монастырю. В трамвае часто слышатся разговоры о Святейшем. Чем ближе подходит трамвай к Калужской площади, тем все заметнее движение народа по одному направлению; сначала, точно маленькие ручейки, текут по отдаленным концам Москвы, и чем ближе к Донскому, тем они все больше и больше увеличиваются, становятся шире и полноводнее. На Калужскую площадь уже из всех улиц вливается широкой волной людской поток и, как в водовороте, повернувшись на площади, сплошной массой устремляется в Донскую улицу. Более счастливые, то есть сидящие в трамвае № 11, едут до Донского проезда. Здесь новая картина. Саженях в 20 от трамвая начинается длиннейшая, растянувшаяся версты на полторы очередь желающих поклониться гробу Святейшего. Стоя по четыре человека в ряд, эта очередь тянется к воротам монастыря, идет через обширный монастырский двор до большого (летнего) собора. Здесь она разделяется на две половины: с двух сторон подходят ко гробу Святейшего, по два человека с каждой стороны; прикладываются и выходят из северных дверей во двор. Поклонение почившему во гробе Первосвятителю началось в среду и без перерыва продолжается день и ночь, не прекращаясь во время богослужений. Кто может сосчитать, сколько прошло народа в эти дни. Говорили, что в одну минуту проходили по 100— 120 человек, то есть 160— 170 тысяч в сутки. То медленнее, то быстрее движется очередь; целуют крест, Евангелие и одежды Святейшего и, как выражаются газеты, «вежливо, но быстро выпроваживаются дальше», чтобы освободить место новым поклонникам. Духовенство пропускают вне очереди, через северные двери (очередь идет через западные). Около дверей собора и по аллее расположились продавцы с карточками Святейшего и его сотрудников. Особенное впечатление производит снимок — Святейший на смертном одре. «Прекрасный добротою, паче всех человек, бездыханен во гроб полагается».

Я не скажу, чтобы первою мыслью была забота о судьбе Российской Церкви, кормчий которой, опытный и мудрый, которому все верили, которого любили все верные и на которого с таким ожесточением нападали враги, навеки закрыл свои очи, так ласково смотревшие на всякого обращавшегося к нему, сомкнул уста, умевшие тепло сказать слово утешения, так твердо и авторитетно — слово правды и так неподражаемо остроумно обмолвиться шуткою, иногда настолько загадочно-глубокой, что не все сразу понимали, что хочет сказать этот ласково улыбающийся старец. Нет, прежде всего, перед умственным взором встал сам этот величавый старец, именно как человек, как живая обаятельная личность.

Не напрасно носил он титул Святейшего. Это был действительно Патриарх, Отец отцов. Год тому назад я видел Святейшего, окруженного более чем 20 епископами, среди которых были не только молодые, но и люди почтенного возраста, как митрополит Петр «Полянский), Серафим (Александров) и другие. Казалось, я вижу доброго-доброго старика отца, окруженного родными детьми, живущими в разных городах нашей обширной Родины и съехавшимися на его именины. Каждый имеет свои заботы, свои огорчения, печать которых еще лежит на их задумчивых лицах. Но вот появляется Отец — ласково треплет по плечу одного, обнимает другого, улыбается третьему, скажет ласковое слово четвертому, и заметно, как разглаживаются скорбные морщины на старческом лице седого, угрюмого архиепископа, повеселело на сердце у молодого викария, просветлело лицо старика митрополита, восторженно смотрит в глаза старика-Патриарха молодой ученый епископ. И теперь этого Отца не стало... Осиротели епископы, осиротело духовенство, сиротой стал православный русский народ, вдовой Русская Православная Церковь.

На ступеньках лестницы и при самом входе в собор стояло несколько человек распорядителей, о чем свидетельствовали черные повязки с белым крестом на рукаве, наблюдавших за порядком и не впускавших никого, кроме священнослужителей. Из собора непрестанным потоком шли уже поклонившиеся почившему Патриарху. Небольшой храм полон народа, и только от западных и северных дверей до гроба оставлен свободный проход. Служил панихиду Преосвященный Прокопий (Титов), с сонмом духовенства. Я остановился около гроба и склонил колена. Дубовый гроб стоял на возвышении, посредине собора. Патриаршая мантия покрывала его. Лик Патриарха закрыт воздухом, в руках крест и Евангелие. Руки также закрыты. Тропические растения высились вокруг гроба, и оставались свободными только проходы с обеих сторон, по которым беспрерывным потоком шли двумя бесконечными лентами желающие приложиться. Около гроба, у возглавия стояли два иподиакона с рипидами; дальше по два иподиакона с каждой стороны гроба, пропускавшие народ; рядом с ними, у ног Святейшего, по бокам аналоя, на котором сиротливо высился патриарший куколь, еще два иподиакона, из коих один держал патриарший крест, другой патриарший посох. возглавицы, около цветов, было несколько венков с надписями, один из коих от архиепископа Кентерберийского.

Народ прикладывается к кресту и Евангелию и целует одежду Святейшего. Сделав земной поклон, и я наклонился над гробом Святейшего, просил открыть руку Патриарха. Стоявший рядом иподиакон исполнил мою просьбу, и я припал к благословлявшей и меня когда-то, но теперь лежащей неподвижно руке Святейшего. Рука была мягкая, теплая. Не желая задерживать народ, я отошел от гроба к амвону и стал молиться. После панихиды я вошел в алтарь. Архимандрит Нил сообщил мне, что Преосвященный Венедикт (Плотников) находится здесь с четверга, что на литургию завтра назначено 12 архиереев и 24 священника, среди которых один наш, ленинградский протоиерей Н. Пашкевич, что едва ли будет возможно какое-либо изменение утвержденного церемониала, так что обедню мне разрешат служить только где-либо в другом месте, облачение же, как приезжему, будет выдано. И далее рассказал порядок богослужений на завтрашний день. Духовенство, не участвующее в служении литургии, собирается в теплом храме, облачается и к 12 часам приходит в летний собор и занимает места вокруг гроба<…> Могила приготовлялась в теплом храме, около стены, на южной стороне. В соборе не было никого, кроме рабочих, так как вход был закрыт, дабы не мешать рабочим. Меня, как священнослужителя, пропустили беспрепятственно. Везде, во всех мелочах, видна была разумная распорядительность, и такое внимание к духовенству, вообще не избалованному на этот счет, конечно, было внушено распорядителями. Нужно отдать им справедливость, распоряжались они умело и толково. Глубина могилы не более двух аршин; пол ее был уже выложен камнем, и рабочие укладывали стены.

Я ушел в отдаленный конец монастырского кладбища, чтобы наедине, среди могил, несколько прийти в себя и разобраться в этих, так быстро нахлынувших впечатлениях. Во весь свой богатырский (физически и духовно) рост вставал почивший Первосвятитель. От личных воспоминаний я перешел к общецерковной деятельности почившего. После падения самодержавия Святейший Патриарх Тихон вступил на Патриарший Престол, вдовствовавший более 200 лет, не ожидая для себя ничего, кроме тернового венца, но он шел на этот подвиг, так как туда звал его Христос, так как этого требовало благо Церкви. Отбросив всякие мирские соображения, всю «мирскую мудрость» , он руководился только верою во Христа Иисуса и пламенея любовью Христовою, он видел только измученных и нравственно и физически людей, часто растерявших даже веру, и во всех, от мала до велика, прозревал живые души. Для него было все равно — кто перед ним: бывший генерал, бывший дворянин, крестьянин или рабочий. Ни в старое, ни в новое время, ни до, ни после революции — он не был заражен модною болезнью — различать людей по их социальному положению: он видел во всех образ Божий и любил и жалел их. Вот чем объясняется его безграничная ласка к людям. Если билось в них верующее сердце, душа, ищущая Бога, — он принимал всех, как отец блудных сынов, и заколал для них тельца упитанного, хотя знал и видел, что недовольство известных кругов против него растет. Но он не обращал на это внимания и делал дело Божие. Когда же окружавшие его, как ученики Господни в саду Гефсиманском, испугались приведенной Иудой-предателем спиры и разбежались, он остался один, но ни минуты не поколебался ответить: «Да, я — Святейший Патриарх Московский и всея России». Это было не только красиво, это была великая победа духа, победа веры. Вся Русь дрогнула, и началось великое собирание церковных сил, возвращение к соборности.

Около 5 часов я отправился в собор. Постепенно начало собираться духовенство. Пришли: ленинградский протоиерей Н. Пашкевич, протоиерей Рождественский, Киевского подворья иеромонах Никон, затем Преосвященный Борис (Рукин), епископ Можайский, епископ Трифон (Туркестанов). Епископ Борис (Рукин) благословил облачаться, и мы вышли на панихиду. Больно в сердце отзывались слова служащих: «О упокоении раба Божия, Великого Господина и Отца нашего Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России».

После панихиды я уже не выходил из собора, так как народу прибывало все больше и больше и вернуться обратно было бы затруднительно. В алтаре собралось духовенство. Сначала потянулись московские батюшки, а затем почти сразу пришли монашествующие Донского монастыря и иподиаконы, затем снова духовенство, с разных концов Москвы; наконец, один за другим начали прибывать епископы. Преосвященный Борис (Рукин) отдал последние распоряжения. На правой стороне алтаря появился белый клобук — это митрополит Серафим (Александров) Тверской; рядом с ним митрополит Сергий (Страгородский), без клобука. Прибыл и наш владыка Преосвященный Венедикт (Плотников) Кронштадский. Согласно данному мне епископом Николаем Сестрорецким разрешению, я просил благословения Владыки на участие в служении. Наконец прибыл Патриарший Местоблюститель Высокопреосвященный Петр (Полянский), митрополит Крутицкий.

Владыка Местоблюститель благословил меня принять участие в служении всенощного бдения и отпевания, а литургию совершать в церкви св. Саввы Освященного. Всенощное бдение совершалось праздничное — Входа Господня во Иерусалим (Вербное Воскресение). Служил архимандрит Владимир с протодиаконом Холмогоровым. На литию выходил митрополит Сергий (Страгородский). После литии им было сказано теплое слово о почившем Патриархе.

«Что привело сюда такое множество народа? — говорил Владыка. — Какое-либо торжество, или празднество, или, может быть, любопытное зрелище? Нет, не любопытство, не получение удовольствия, а смерть Отца. Нас привлек сюда этот гроб, в котором почивает Великий Господин и Отец наш — Святейший Тихон, Патриарх Московский и всея России. Его святительская деятельность и до избрания в Патриархи никогда не сопровождалась внешним блеском. Его личность не была заметна. Казалось, что он неимел никаких особенных дарований, которыми мог бы блистать. Как будто даже ничего не делал. Не делал, но его деятельность всегда была плодотворна по своим результатам; не делал..., но при нем какой-то маленький приход превратился в Американскую Православную Церковь. То же было и в Литве, и в Ярославле, где последовательно служил Святейший в сане архиепископа. То же повторилось и в Москве. Казалось, что он ничего не делал, но тот факт, что вы собрались здесь, православные, есть дело рук Святейшего. Он на себе одном нес всю тяжесть Церкви в последние годы. Им мы живем, движемся и существуем как православные люди. По своему характеру почивший святитель отличался величайшей благожелательностью, незлобивостью и добротою. Он всегда одинаково был верен себе: и на школьной скамье, и на пастырской и архипастырской ниве, вплоть до занятия Патриаршего Престола.

Он имел особенную широту взгляда, способен был понимать каждого и всех простить. А мы, очень часто, его не понимали, очень много и еще больше огорчали своим непониманием, непослушанием, отступничеством. Один он безбоязненно шел прямым путем служения Христу и Его Церкви. За что любил его православный русский народ? Каким образом у почившего созрели такие высокие, редкие добродетели? Любил православный народ своего Патриарха потому, что он возрастил эти богатые добродетели на почве церковной при благодатной помощи Божией. «Свет Христов просвещает всех», говорит слово Божие, и этот свет Христов был тем светочем, который путеводил почившего, во время его земной жизни. Будем надеяться, что за высокие качества милосердия, снисходительности и ласки к людям Господь будет милостив к нему, предстоящему теперь перед Престолом Всевышнего».

Не точно, не буквально, отрывочно я записал эту речь, но на этой бледной записи видна основная мысль митрополита Сергия, и мне кажется, что это лучшая характеристика Святейшего, какую я слышал за эти дни.

На полиелей выходили, если не ошибаюсь, около 20 архиереев, в том числе митрополиты: Петр (Полянский), Сергий (Страгородский), Серафим (Александров), Тихон (Оболенский) и другие епископы, указанные в расписании. К ним присоединились епископы: Венедикт (Плотников) и многие другие. Священников было более 60—70 человек.

Истово совершается богослужение. Превосходно поет хор певчих Чеснокова, Астафьева и других. А толпы народа бесконечною вереницею идут ко гробу Святейшего, молятся, прикладываются и уступают место другим, все новым и новым поклонникам. Только когда митрополит Петр [Полянский) совершал каждение после величания, на время остановился людской поток, а после чтения Евангелия вновь пошел, чтобы не прекращаться всю ночь.

Всенощная окончилась в 11 часов, и начались панихиды и чтения Евангелия, продолжавшиеся всю ночь до литургии. Владыка Венедикт (Плотников), живший в Москве с четверга, рассказывал мне многое, что я, правда, уже слышал от разных лиц, но теперь это было собрано воедино. Кроме того, Владыка поведал мне и свои личные впечатления.

Святейший умер в ночь со вторника на среду. Во вторник было Благовещение, но Святейший не служил, так как чувствовал себя плохо. Литургию в последний раз Святейший совершил в воскресенье, в храме Большого Вознесения на Никитской улице. В понедельник он был намерен служить всенощную в храме на Тверской, а во вторник, в Благовещенье, — литургию у Богоявления в Елохове. Вследствие болезни зубов у Святейшего была произведена операция, но не все было благополучно, так как появилась опухоль и Святейший чувствовал себя не в состоянии служить, как говорили: «Послал свою мантию митрополиту Петру (Полянскому)», давая тем знать, чтобы последний отслужил за него в названных храмах.

Опухоль опала, и Святейший чувствовал себя лучше. Святейший все время находился в лечебнице Бакуниной, на Остоженке, откуда довольно часто выезжал служить. Одни говорили, что 25 марта (7 апреля) днем Святейший чувствовал себя лучше и даже занимался делами, читал письма и бумаги и писал резолюции; другие, наоборот, утверждали, что Святейший уже с воскресенья не мог не только писать, но и читать и почти без сознания лежал в постели. Как бы то ни было, часов около 10 вечера Святейший потребовал умыться и, с необычайной для него строгостью, «серьезным тоном», к которому я не привык, — рассказывал его келейник (Константин Пашкевич), — сказал: «Теперь я усну...крепко и надолго. Ночь будет длинная, темная-темная». Несколько времени он лежал спокойно, потом сказал келейнику: «Подвяжи мне челюсть», — и настойчиво повторил это несколько раз. «Челюсть подвяжи мне, она мне мешает». Келейник смутился и не знал, что делать. «Святейший бредит, — сказал он сестре, — просит подвязать челюсть». Та подошла к Святейшему и, слыша от него такую же просьбу, сказала: «Вам тяжело будет дышать, Ваше Святейшество». «Ах, так... Ну хорошо, не надо», — ответил Святейший. Затем немного уснул. Проснувшись, он подозвал келейника и сказал: «Пригласи доктора».

Сейчас же было послано за доктором Щелканом, а до его прибытия пришли врачи лечебницы. Пришедший Щелкан стал на колени у постели Святейшего, взял его за руку и спросил: «Ну, как здоровье? Как Вы себя чувствуете?». Святейший не ответил. Щелкан держал руку Святейшего; замирающий пульс говорил ему, что здесь совершается таинство смерти. Он обвел глазами присутствующих врачей, в знак того, что жизнь угасает, надежда на благополучный исход иссякла.

Минута проходила за минутой. Святейший лежал с закрытыми глазами. После маленького забытья Святейший открыл глаза и спросил: «Который час?»— «Без четверти двенадцать». «Ну, слава Богу», — сказал Святейший, точно только этого часа он и ждал, и стал креститься.

«Слава Тебе, Господи!» — сказал он и перекрестился.
«Слава Тебе, Господи!» — повторил он и снова перекрестился.
«Слава Тебе, Господи!» — сказал он и занес руку для третьего крестного знамени…

Патриарх всея России, новый священномученик за веру православную и Русскую Церковь, тихо отошел ко Господу.

В среду, 26 марта старого стиля, в 5 часов утра, когда вся Москва еще спала, в карете скорой помощи, тихо и незаметно Патриарх всея России из лечебницы Бакуниных был перевезен в Донской монастырь. Останки почившего сопровождали: Высокопреосвященный митрополит Петр (Полянский), епископ Борис (Рукин).

Много дум вызывает эта смерть и сопровождавшие ее обстоятельства. Верно слово Спасителя нашего: «Аще Мене изгнаша и вас изженут, аще слово Мое соблюдоша и ваше соблюдут; но сия вся творят вам за имя Мое» (Ин. 15, 20—21). И в судьбах Церкви, как и отдельных Ее представителей, повторяется история земной жизни Господа нашего. Наш дорогой Святейший страдал за всех. Но как Христос был распят по требованию первосвященников и книжников, так и Святейший Патриарх больше всего страдал и пострадал от своих доморощенных первосвященников, фарисеев и саддукеев. Так и на Святейшем Патриархе Тихоне исполнилось предсказание пророка (Исаии): «Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни... Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу, и Господь возложил на Него грехи всех нас. Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих... и как овца веден был Он на заклание... Ему назначали гроб со злодеями, но Он погребен у Богатого, потому что не сделал греха, и не было лжи в устах Его» (Ис. 53, 4—9).

Из патриаршей келии, куда сначала было доставлено тело почившего, на носилках Святейший торжественно был перенесен в собор, в сопровождении сонма духовенства, во главе с Преосвященным Борисом (Рукиным), епископом Можайским, и облачен в патриаршее облачение золотое, с темно-зеленой бархатной оторочкой, шитой золотом и образами. Присутствовавшие архиереи руками Святейшего благословили народ, точно сам почивший Патриарх, отходя в лучший мир, прощался со своею паствою, в последний раз благословляя ее.

Продолжение следует